пятница, 26 ноября 2010 г.

გმირებსაც ეშინიათ - უბრალოდ გადამწყვეტ მომენტში უნდა შეძლო შიშის დამარცხება - RESPECT პარფიონოვს!

გუშინ საღამოს, რუსული მედია-ბომონდი ვლად ლისტევის პრემიის დაჯილდოვებაზე შეიკრიბა - დაჯილდოვება წელს პირველად გაიმართა და წესის მიხედვით, მხოლოდ ერთ ლაურეატს ასახელებს. ლისტევის ჯილდოს პირველი მფლობელი ლეონიდ პარფიონოვი გახდა და მგონი დამსახურებულადაც - ამ ადამიანის განვლილი შემოქმედებითი ცხოვრება და უბრალოდ ცხოვრებისეული პრინციპები სრულად ამართლებენ ლისტევის პრემიის ლაურეატობას! უშეცდომო არავინაა და პარფიონოვსაც ჰქონდა შეცდომები, თუმცა გაკეთებულ საქმესთან შედარებით ეს არაფერია! ერთი სიტყვით, რუსული მედია-ბომონდი მოციმციმე თვალებით ელოდებოდა პარფიონოვისაგან სამადლობელო სიტყვას (გადაცემის ფორმატის მიხედვით მას 7 წუთი ჰქონდა დათმობილი სპიჩისათვის), მაგრამ... მადლობის ნაცვლად იხილა რუსული პროსახელისუფლებო მედიის შელამაზებული, კონსტრუქციული, მაგრამ ისეთი ლანძღვა, რომ ცნობილი მედია-"კიტები" კუკუებივით მოიბუზნენ და ვინ იცის ვინ როდის უწინასწარმეტყველებდა პარფიონოვს სიკვდილს!!! შესამჩნევი იყო ისიც, თუ როგორ ღელავდა თავად პრემიის ლაურეატი ტრიბუნასთან (თავადაც აღნიშნა შესავალ სიტყვაში, რომ ძალიან ვღელავ და ამიტომ ცხოვრებაში პირველად ხმამაღლა წავიკითხავ ფურცლიდანო), ღელავდა, მაგრამ დაძლია შიში, მღელვარება და თქვა: "მეფე შიშველია!" RESPECT ბატონო ლეონიდ!

вторник, 23 ноября 2010 г.

33...

უკვე 33... მგონი ლამაზია, არ ვიცი, მე მომწონს პირადად! 33 ააააა :))) იცით, ბავშვობაში, როდესაც ვინმეზე გავიგებდი 30-ის ან მეტის გახდაო, სულ მიკვირდა - რა მოხუცია უკვე თქო და აუცილებლად წარმოვიდგენდი ღიპიანს, ულვაშებითა და ნაოჭებით სახეზე :))) ეს ადრე იყო, ბავშვობაში, ეხლა კი თავად ვარ 33-ის და რა? ღიპი (უფრო ღიპუცა:)) მაქვს და სხვა დანარჩენი ჯერ ჯერობით არა :) მიხარია, მერე რა, რომ 33 წლისა ვარ? მერე რა? მგონია, რომ კარგი ასაკია, მას ხომ ქრისტეს ასაკსაც ეძახიან? იმედია მე ჯვარზე არანაირი ღირსების ან დანაშაულის გამო არ გამაკრავენ და ისე, მგონი ძალების მოზღვავებას ვგრძნობ და იმედია ასე გავაგრძელებ! :) მოკლედ, გამარჯობა 33-ო! აქა ვარ, მოდი! :)))

среда, 29 сентября 2010 г.

ო' ჰენრი - "სანამ ავტომობილი გელოდება"

დიდი ხანია მინდოდა ამ პოსტის დაწერა, მაგრამ რაღაც ყოველთვის მიშლიდა ხელს - ხან ჩვეული სიზარმაცე, ხან კიდევ მოუცლელობა, ხან კიდევ რა და ხანაც რა. მოკლედ აი ეხლა მოვიცალე და ვპოსტავ, თანაც დიდი ხანია არაფერი დამიპოსტავს ბლოგზე და ესეც საკმაოზე კარგი მიზეზია :) მოკლედ დღეს დილით, ფეისბუკზე ვიღაცას რუსული ჯგუფის, "Звери"-ს სიმღერა "Всё что тебя касаеться" ჰქონდა დადებული ვოლზე, დავაკლიკე, გადამამისამართა იუთუბზე, იქ კიდევ ამავე ჯგუფის სხვა სიმღერა - "До скорой встречи", დამხვდა. რატომღაც მომწონს ეს სიმღერაცა და კლიპიც. სულ ვფიქრობდი, რომ კლიპის სიუჟეტი რაღაც ძალიან ნაცნობია და რაღაცას მახსენებს თქო და ჰოი საოცრებავ, უცებ განათდა გონება და გამახსენდა ო' ჰენრი და მისი ძალიან კარგი ნოველა "სანამ ავტომობილი გელოდება". დავგუგლე, ამოვაგდე აღნიშნული ნოველა, გადავიკითხე და იდეა ზუსტად იგივეა :) მერე იუთუბსაც რო ჩავუკვირდი, აღმოჩნდა, რომ კლიპმეიქერებსაც სწორედ ამ ნოველით უსარგებლიათ ვიდეოს შექმნისას. მოკლედ, ბევრს აღარ მოგაწყენთ თავს და აქვე დავდებ ო'ჰენრის ამ პაწაწა და სასიამოვნო ნოველასაც და ზემოთაღნიშნული ჯგუფის ზემოთაღნიშნულ სიმღერაზე შექმნილ ასევე ზემოთაღნიშნულ ვიდეოს. სასიამოვნო კითხვას გისურვებთ! 

Пока ждет автомобиль

Как только начало смеркаться, в этот тихий уголок тихого маленького парка опять пришла девушка в сером платье. Она села на скамью и открыла книгу, так как еще с полчаса можно было читать при дневном свете. 

Повторяем: она была в простом сером платье — простом ровно настолько, чтобы не бросалась в глаза безупречность его покроя и стиля. Негустая вуаль спускалась со шляпки в виде тюрбана на лицо, сиявшее спокойной, строгой красотой. Девушка приходила сюда в это же самое время и вчера и позавчера, и был некто, кто знал об этом. 

Молодой человек, знавший об этом, бродил неподалеку, возлагая жертвы на алтарь Случая, в надежде на милость этого великого идола. Его благочестие было вознаграждено, — девушка перевернула страницу, книга выскользнула у нее из рук и упала, отлетев от скамьи на целых два шага. 

Не теряя ни секунды, молодой человек алчно ринулся к яркому томику и подал его девушке, строго придерживаясь того стиля, который укоренился в наших парках и других общественных местах и представляет собою смесь галантности с надеждой, умеряемых почтением к постовому полисмену на углу. Приятным голосом он рискнул отпустить незначительное замечание относительно погоды — обычная вступительная тема, ответственная за многие несчастья на земле, — и замер на месте, ожидая своей участи.

Девушка не спеша окинула взглядом его скромный аккуратный костюм и лицо, не отличавшееся особой выразительностью. 

— Можете сесть, если хотите, — сказала она глубоким, неторопливым контральто. — Право, мне даже хочется, чтобы вы сели. Все равно уже темно и читать трудно. Я предпочитаю поболтать. 

Раб Случая с готовностью опустился на скамью. 

— Известно ли вам, — начал он, изрекая формулу, которой обычно открывают митинг ораторы в парке, — что вы самая что ни на есть потрясающая девушка, какую я когда-либо видел? Я вчера не спускал с вас глаз. Или вы, деточка, даже не заметили, что кое-кто совсем одурел от ваших прелестных глазенок? 

— Кто бы ни были вы, — произнесла девушка ледяным тоном, — прошу не забывать, что я — леди. Я прощаю вам слова, с которыми вы только что обратились ко мне, — заблуждение ваше, несомненно, вполне естественно для человека вашего круга. Я предложила вам сесть; если мое приглашение позволяет вам называть меня «деточкой», я беру его назад. 

— Ради Бога, простите, — взмолился молодой человек. Самодовольство, написанное на его лице, сменилось выражением смирения и раскаяния. — Я ошибся; понимаете, я хочу сказать, что обычно девушки в парке… вы этого, конечно, не знаете, но…. 

— Оставим эту тему. Я, конечно, это знаю. Лучше расскажите мне обо всех этих людях, которые проходят мимо нас, каждый своим путем. Куда идут они? Почему так спешат? Счастливы, ли они? 

Молодой человек мгновенно утратил игривый вид. Он ответил не сразу, — трудно было понять, какая собственно роль ему предназначена, 

— Да, очень интересно наблюдать за ними, — промямлил он, решив, наконец, что постиг настроение своей собеседницы. — Чудесная загадка жизни… Одни идут ужинать, другие… гм… в другие места. Хотелось бы узнать, как они живут. 

— Мне — нет, — сказала девушка. — Я не настолько любознательна. Я прихожу сюда посидеть только за тем, чтобы хоть ненадолго стать ближе к великому, трепещущему сердцу человечества. Моя жизнь проходит так далеко от него, что я никогда не слышу его биения. Скажите, догадываетесь ли вы, почему я так говорю с вами, мистер… 

— Паркенстэкер, — подсказал молодой человек и взглянул вопросительно и с надеждой. 

— Нет, — сказала девушка, подняв тонкий пальчик и слегка улыбнувшись. — Она слишком хорошо известна. Нет никакой возможности помешать газетам печатать некоторые фамилии. И даже портреты. Эта вуалетка и шляпа моей горничной делают меня «инкогнито». Если бы вы знали, как смотрит на меня шофер всякий раз, как думает, что я не замечаю его взглядов. Скажу откровенно: существует всего пять или шесть фамилий, принадлежащих к святая святых; и моя, по случайности рождения, входит в их число. Я говорю все это вам, мистер Стекенпот. 

— Паркенстэкер, — скромно поправил молодой человек. 

— Мистер Паркенстэкер, потому что мне хотелось хоть раз в жизни поговорить с естественным человеком — с человеком, не испорченным презренным блеском богатства и так называемым «высоким общественным положением». Ах, вы не поверите, как я устала от денег — вечно деньги, деньги! И от всех, кто окружает меня, — все пляшут, как марионетки, и все на один лад. Я просто больна от развлечений, бриллиантов, выездов, общества, от роскоши всякого рода. 

— А я всегда был склонен думать, — осмелился нерешительно заметить молодой человек, — что деньги, должно быть, все-таки недурная вещь. 

— Достаток в средствах, конечно, желателен. Но когда у вас столько миллионов, что… — Она заключила фразу жестом отчаяния. — Однообразие, рутина, — продолжала она, — вот что нагоняет тоску. Выезды, обеды, театры, балы, ужины — и на всем позолота бьющего через край богатства. Порою даже хруст льдинки в моем бокале с шампанским способен свести меня с ума. 

Мистер Паркенстэкер, казалось, слушал ее с неподдельным интересом. 

— Мне всегда нравилось, — проговорил он, — читать и слушать о жизни богачей и великосветского общества. Должно быть, я немножко сноб. Но я люблю обо всем иметь точные сведения. У меня составилось представление, что шампанское замораживают в бутылках, а не кладут лед прямо в бокалы. 

Девушка рассмеялась мелодичным смехом, — его замечание, видно, позабавило ее от души. 

— Да будет вам известно, — объяснила она снисходительным тоном, — что мы, люди праздного сословия, часто развлекаемся именно тем, что нарушаем установленные традиции. Как раз последнее время модно класть лед в шампанское. Эта причуда вошла в обычай с обеда в Уолдорфе, который давали в честь приезда татарского князя. Но скоро эта прихоть сменится другой. Неделю тому назад на званом обеде на Мэдисон-авеню возле каждого прибора была положена зеленая лайковая перчатка, которую полагалось надеть, кушая маслины. 

— Да, — признался молодой человек смиренно, — все эти тонкости, все эти забавы интимных кругов высшего света остаются неизвестными широкой публике. 

— Иногда, — продолжала девушка, принимая его признание в невежестве легким кивком головы, — иногда я думаю, что если б я могла полюбить, то только человека из низшего класса. Какого-нибудь труженика, а не трутня. Но, безусловно, требования богатства и знатности окажутся сильней моих склонностей. Сейчас, например, меня осаждают двое. Один из них герцог немецкого княжества. Я подозреваю, что у него есть или была жена, которую он довел до сумасшествия своей необузданностью и жестокостью. Другой претендент — английский маркиз, такой чопорный и расчетливый, что я, пожалуй, предпочту свирепость герцога. Но что побуждает меня говорить все это вам, мистер Покенстэкер? 

— Паркенстэкер, — едва слышно пролепетал молодой человек. — Честное слово, вы не можете себе представить, как я ценю ваше доверие. 

Девушка окинула его спокойным, безразличным взглядом, подчеркнувшим разницу их общественного положения. 

— Какая у вас профессия, мистер Паркенстэкер? — спросила она. 

— Очень скромная. Но я рассчитываю кое-чего добиться в жизни. Вы это серьезно сказали, что можете полюбить человека из низшего класса? 

— Да, конечно. Но я сказала: «могла бы». Не забудьте про герцога и маркиза. Да, ни одна профессия не показалась бы мне слишком низкой, лишь бы сам человек мне нравился. 

— Я работаю, — объявил мистер Паркенстэкер, — в одном ресторане. 

Девушка слегка вздрогнула. 

— Но не в качестве официанта? — спросила она почти умоляюще. — Всякий труд благороден, но… личное обслуживание, вы понимаете, лакеи и… 

— Нет, я не официант. Я кассир в… — Напротив, на улице, идущей вдоль парка, сияли электрические буквы вывески «Ресторан». — Я служу кассиром вон в том ресторане. 

Девушка взглянула на крохотные часики на браслетке тонкой работы и поспешно встала. Она сунула книгу в изящную сумочку, висевшую у пояса, в которой книга едва помещалась. 

— Почему вы не на работе? — спросила девушка. 

— Я сегодня в ночной смене, — сказал молодой человек. — В моем распоряжении еще целый час. Но ведь это не последняя наша встреча? Могу я надеяться?.. 

— Не знаю. Возможно. А впрочем, может, мой каприз больше не повторится. Я должна спешить. Меня ждет званый обед, а потом ложа в театре — опять, увы, все тот же неразрывный круг. Вы, вероятно, когда шли сюда, заметили автомобиль на углу возле парка? Весь белый. 

— И с красными колесами? — спросил молодой человек, задумчиво сдвинув брови. 

— Да. Я всегда приезжаю сюда в этом авто. Пьер ждет меня у входа. Он уверен, что я провожу время в магазине на площади, по ту сторону парка. Представляете вы себе путы жизни, в которой мы вынуждены обманывать даже собственных шоферов? До свиданья. 

— Но уже совсем стемнело, — сказал мистер Паркенстэкер, — а в парке столько всяких грубиянов. Разрешите мне проводить… 

— Если вы хоть сколько-нибудь считаетесь с моими желаниями, — решительно ответила девушка, — вы останетесь на этой скамье еще десять минут после того, как я уйду. Я вовсе не ставлю вам это в вину, но вы, по всей вероятности, осведомлены о том, что обычно на автомобилях стоят монограммы их владельцев. Еще раз до свиданья. 

Быстро и с достоинством удалилась она в темноту аллеи. Молодой человек глядел вслед ее стройной фигуре, пока она не вышла из парка, направляясь к углу, где стоял автомобиль. Затем, не колеблясь, он стал предательски красться следом за ней, прячась за деревьями и кустами, все время идя параллельно пути, по которому шла девушка, ни на секунду не теряя ее из виду. 

Дойдя до угла, девушка повернула голову в сторону белого автомобиля, мельком взглянула на него, прошла мимо и стала переходить улицу. Под прикрытием стоявшего возле парка кэба молодой человек следил взглядом за каждым ее движением. Ступив на противоположный тротуар, девушка толкнула дверь ресторана с сияющей вывеской. Ресторан был из числа тех, где все сверкает, все выкрашено в белую краску, всюду стекло и где можно пообедать дешево и шикарно. Девушка прошла через весь ресторан, скрылась куда-то в глубине его и тут же вынырнула вновь, но уже без шляпы и вуалетки. 

Сразу за входной стеклянной дверью находилась касса. Рыжеволосая девушка, сидевшая за ней, решительно взглянула на часы и стала слезать с табурета. Девушка в сером платье заняла ее место. 

Молодой человек сунул руки в карманы и медленно пошел назад. На углу он споткнулся о маленький томик в бумажной обертке, валявшийся на земле. По яркой обложке он узнал книгу, которую читала девушка. Он небрежно поднял ее и прочел заголовок. «Новые сказки Шехерезады»; имя автора было Стивенсон. Молодой человек уронил книгу в траву и с минуту стоял в нерешительности. Потом открыл дверцу белого автомобиля, сел, откинувшись на подушки, и сказал шоферу три слова: 

— В клуб, Анри.

 


 

 





пятница, 9 июля 2010 г.

ანრი ბარბიუსი - "სინაზე"

გრძელდება რუბრიკა და ამჯერად მინდა შემოგთავაზოთ ანრი ბარბიუსის მცირე ნოველა სახელწოდებით "სინაზე". ბევრს აღარ დავწერ, უბრალოდ გეტყვით, რომ აბსოლუტურად შემთხვევით ჩამივარდა ხელთ ამ ფრანგი მწერლის, ჟურნალისტისა და საზოგადო მოღვაწის ეს პატარა ნოველა. მართალი გითხრათ, მანამდე ძალიან ცალყბად ვუყურებდი მის შემოქმედებას და ნოველის კითხვასაც საკმაოდ ზანტად და დაძალებით შევუდექი, თუმცა... თუმცა საკმაოდ გაოცებული დავრჩი წაკითხულით. არ ვიცი რას დავაბრალო ჩემი ასეთი დადებითი აზრი ამ ნოველისადმი, ალბათ მაინც იმას, რომ ლიტერატურა ხომ კვაზისინამდვილურია და სწორედ ისე აღიქმება, რა მდგომარეობაშიცაა შენი ტვინი, თუნდაც გული ან ზოგადად რა მდგომარეობაშიცა ხარ შენ წაკითხვისას. ალბათ ძალიან სენტიმენტალურ განწყობაზე გახლდით, მაგრამ... მომწონს დღემდე:) 
P.S. აუცილებლად მიაქციეთ ყურადღება თარიღებს წერილებზე!

Анри Барбюс. Нежность

25 сентября 1893 г.

     Мой дорогой, маленький мой Луи! Итак, все кончено. Мы больше никогда не

увидимся.  Помни это  так  же  твердо,  как  и я. Ты не  хотел  разлуки,  ты

согласился бы  на  все, лишь бы  нам  быть вместе. Но мы должны  расстаться,

чтобы  ты мог начать новую жизнь. Нелегко было сопротивляться и тебе и самой

себе, и нам  обоим  вместе...  Но я не жалею, что  сделала это, хотя  ты так

плакал, зарывшись в  подушки  нашей постели.  Два  раза ты  подымал  голову,

смотрел на меня жалобным, молящим  взглядом... Какое у тебя было пылающее  и

несчастное лицо! Вечером, в темноте, когда я уже не могла видеть твоих слез,

я чувствовала их, они жгли мне руки.

     Сейчас мы оба  жестоко страдаем. Мне  все  это кажется тяжелым  сном. В

первые дни просто нельзя будет поверить; и  еще  несколько месяцев нам будет

больно, а затем придет исцеление.

     И только тогда я вновь стану тебе  писать,  ведь мы решили, что я  буду

писать тебе время от времени. Но мы также твердо решили, что моего адреса ты

никогда  не узнаешь и мои  письма будут единственной связующей нитью, но она

не даст нашей разлуке стать окончательным разрывом.

     Целую  тебя в  последний  раз,  целую  нежно, нежно, совсем безгрешным,

тихим поцелуем --ведь нас разделяет такое большое расстояние!..

 

25 сентября 1894 г.

 

 

     Дорогой мой, маленький  мой Луи! Я снова говорю  с тобою,  как обещала.

Вот уж год,  как  мы расстались. Знаю, ты не забыл меня, мы все  еще связаны

друг  с другом, и  всякий раз, когда я думаю  о тебе, я  не могу не  ощущать

твоей боли.

     И все  же  минувшие двенадцать  месяцев сделали свое дело:  накинули на

прошлое  траурную дымку. Вот уж и дымка появилась. Иные  мелочи стушевались,

иные подробности и вовсе исчезли. Правда, они порой всплывают в памяти; если

что-нибудь случайно о них напомнит.

     Я как-то попыталась и  не могла представить себе выражение твоего лица,

когда впервые тебя увидела.

     Попробуй и ты вспомнить мой  взгляд, когда ты увидел меня впервые, и ты

поймешь, что все на свете стирается.

     Недавно  я улыбнулась. Кому?.. Чему?.. Никому и ничему. В аллее  весело

заиграл солнечный луч, и я невольно улыбнулась.

     Я и раньше пыталась улыбнуться. Сначала мне казалось невозможным  вновь

этому  научиться.  И  все-таки,  я  тебе  говорю,  однажды я,  против  воли,

улыбнулась. Я хочу, чтобы и ты тоже все чаще и чаще улыбался, просто так  --

радуясь хорошей  погоде или сознанию, что у  тебя впереди какое-то  будущее.

Да, да, подними голову и улыбнись.

 

17 декабря 1899 г.

 

 

     И вот я  снова  с тобой,  дорогой  мой Луи. Я -- как сон, не правда ли?

Появляюсь, когда мне  вздумается, но всегда в нужную минуту, если вокруг все

пусто  и  темно.  Я  прихожу и  ухожу, я  совсем  близко, но  ко мне  нельзя

прикоснуться.

     Я не чувствую себя несчастной.  Ко  мне вернулась бодрость,  потому что

каждый  день  наступает утро и, как всегда, сменяются  времена  года. Солнце

сияет так ласково,  хочется ему довериться, и даже обыкновенный дневной свет

полон благожелательности.

     Представь себе, я недавно танцевала! Я часто смеюсь. Сперва я замечала,

что  вот  мне стало  смешно,  а теперь уж и  не  перечесть,  сколько  раз  я

смеялась.

     Вчера  было  гулянье. На  закате солнца  всюду теснились толпы нарядных

людей.  Пестро,  красиво,  похоже  на  цветник.  И  среди  такого  множества

довольных людей я почувствовала себя счастливой.

     Я пишу тебе, чтоб рассказать обо всем этом; а также и о том, что отныне

я обратилась в новую веру -- я исповедую самоотверженную любовь к тебе. Мы с

тобой  как-то  рассуждали  о самоотверженности в  любви, не  очень-то хорошо

понимая ее... Помолимся же вместе о том, чтобы всем сердцем в нее поверить.

 

6 июля 1904 г.

 

 

     Годы  проходят!  Одиннадцать  лет! Я уезжала далеко, вернулась и  вновь

собираюсь уехать.

     У тебя,  конечно,  свой дом, дорогой мой  Луи,  ведь  ты теперь  совсем

взрослый и, конечно, обзавелся семьей, для которой ты так много значишь.

     А ты сам, какой ты стал? Я представляю себе, что лицо у тебя пополнело,

плечи стали  шире, а седых волос, должно быть, еще  немного и, уж  наверное,

как прежде, твое лицо все озаряется, когда улыбка вот-вот тронет твои губы.

     А я?  Не  стану описывать тебе,  как  я  переменилась,  превратившись в

старую  женщину. Старую! Женщины стареют раньше мужчин,  и,  будь я  рядом с

тобою, я выглядела бы твоей матерью -- и  по наружности, и по тому выражению

глаз, с каким бы я смотрела на тебя.

     Видишь,  как   мы  были  правы,  расставшись  вовремя.  Теперь  уж   мы

перестрадали, успокоились, и сейчас мое письмо, которое  ты, конечно,  узнал

по почерку на конверте, явилось для тебя почти развлечением.

 

25 сентября 1893 г.

 

 

     Мой дорогой Луи!

     Вот уже двадцать лет, как мы расстались... И вот уже  двадцать лет, как

меня  нет  в живых, дорогой мой. Если ты жив и прочтешь  это письмо, которое

перешлют  тебе  верные и почтительные руки,-- те, что в  течение многих  лет

пересылали тебе мои предыдущие  письма,  ты  простишь мне,-- если  ты еще не

забыл  меня,-- простишь, что  я  покончила с собой на  другой  же день после

нашей разлуки. Я не могла, я не умела жить без тебя.

     Мы вчера расстались с тобой.  Посмотри хорошенько на  дату -- в  начале

письма.  Ты,  конечно,  не  обратил на  нее  внимания. Ведь  это вчера  мы в

последний раз  были  с  тобою в нашей  комнате  и  ты, зарывшись  головой  в

подушки,  рыдал  как  ребенок  беспомощный перед страшным  своим горем.  Это

вчера,  когда в полуоткрытое окно заглянула  ночь, твои слезы, которых я уже

не  могла видеть,  катились по моим  рукам. Это вчера ты кричал  от  боли  и

жаловался, а я, собрав все свои силы, крепилась и молчала.

     А  сегодня, сидя  за нашим  столом,  окруженная нашими вещами, в  нашем

прелестном уголке, я пишу те  четыре  письма, которые  ты должен  получить с

'большими промежутками. Дописываю последнее письмо, а затем наступит конец.

     Сегодня вечером я дам самые точные распоряжения о том, чтобы мои письма

доставили  тебе  в  те  числа, которые на них указаны, а также приму  меры к

тому, чтобы меня не могли разыскать.

     Затем  я  уйду  из  жизни.   Незачем  рассказывать  тебе  --  как:  все

подробности этого отвратительного действия неуместны. Они могли бы причинить

тебе боль, даже по прошествии стольких лет.

     Важно то,  что  мне удалось оторвать тебя от  себя  самой и сделать это

осторожно и ласково, не ранив тебя. Я хочу и дальше заботиться о тебе, а для

этого  я  должна  жить и после моей смерти. Разрыва не  будет,  ты  бы  его,

возможно, и не перенес, ведь тебе все огорчения причиняют такую острую боль.

Я буду возвращаться к  тебе,-- не слишком часто,  чтобы понемногу мой  образ

изгладился  из  твоей  памяти, и  не слишком  редко, чтоб избавить  тебя  от

ненужных  страданий. А  когда ты узнаешь от меня  самой  всю правду, пройдет

столько лет (а ведь время помогает Мне), что ты уже почти не сможешь понять,

что значила бы для тебя моя смерть.

     Луи,  родной  мой,  сегодняшний  наш  последний  разговор  кажется  мне

каким-то зловещим чудом.

     Сегодня мы говорим  очень  тихо, почти неслышно,-- уж очень  мы  далеки

друг от друга, ведь я  существую только в тебе, а ты уже забыл меня. Сегодня

значение слова  сейчас для той, которая его пишет и шепчет, совсем иное, чем

для того, кто будет читать это еловой тихо произнесет "сейчас".

     Сейчас,  преодолев  такое громадное  расстояние  во времени,  преодолев

вечность -- пусть  это покажется нелепым,--сейчас я  целую тебя, как прежде.

Вот и все... Больше я ничего не прибавлю, потому что  боюсь стать печальной,

а  значит, злой и потому,  что  не решаюсь признаться тебе в тех сумасшедших

мечтах, которые неизбежны,  когда  любишь и когда любовь огромна, а нежность

беспредельна.

четверг, 1 июля 2010 г.

ჯეიმს ჯოისი - "ჯაკომო ჯოისი"

ჯეიმს ჯოისი - ერთერთი ყველაზე დიდი სახელი მსოფლიო ლიტერატურის ისტორიაში. ჯეიმს ჯოისი, ირლანდიელი მწერალი და პოეტი - რატომღაც სულ მიმძიმს იმ შემოქმედთა შესახებ წერა, ვისი ნაწარმოებებიც ყველაზე მეტად მიყვარს და რომლებმაც ისე შემძრეს და აღმაფრთოვანეს თავის დროზე, რომ ეს რაღაცით რევოლუციას გავდა, რევოლუციას ტვინში!!! კითხულობ ჯოისს და გრძნობ, როგორ უჯანყდები საკუთარ თავს, ყველაფერს, ეგ კი არა და საკუთარი ტვინის რაღაც ნაწილი უჯანყდება მეორე ნაწილს, მეორე მესამეს, მესამე მეათეს და ასე შემდეგ და ასე შემდეგ!!!
რა შეიძლება ვთქვა ამ ადამიანზე? ალბათ ის, რომ მოდერნიზმი ჩემთვის ამ კაცთან ერთად მოვიდა, ალბათ ის, რომ ეს კაცი აბსოლუტური შეშლილი იყო, არანორმალური, უფრო სწორად ანორმალური - გენიოსი იყო! შემოქმედი, რომელიც გამოხატვის ფორმისა და შინაარსის ძიებაში იმდენად შორს წავიდა, რომ ერთერთი პირველთაგანი იყო, რომელმაც ავტომატური წერის მანერა აიღო, უარი თქვა სასვენ ნიშნებზე, ხმის ჩაწერის ხერხები შემოიტანა ლიტერატურაში, ბოლოს და ბოლოს საკუთარი ენა შექმნა(აქ მე სტილს არ ვგულისხმობ, ჯოისმა შექმნა ენა, რომლითაც დაწერა ნაწარმოები (სხვათაშორის 15 წელი წერდა ამ წიგნს) ფინეგანის გამოღვიძება (Finnegans Wake, 1939). ერთი სიტყვით, ჯოისზე ცალკე დავპოსტავ და ეხლა მინდა შემოგთავაზოთ ჯოისის ერთი პატარა ნოველა "ჯაკომო ჯოისი".

Джеймс Джойс. Джакомо Джойс

       Кто?  Бледное  лицо  в ореоле пахучих мехов. Движения ее

застенчивы и нервны. Она смотрит в лорнет.

      Да: вздох. Смех. Взлет ресниц.

 Паутинный  почерк,  удлиненные  и  изящные  буквы, надменные и

покорные: знатная молодая особа.

 Я   вздымаюсь   на   легкой  волне  ученой  речи:  Сведенборг,

псевдо-Ареопагит,  Мигель  де  Молинос,  Иоахим  Аббас.   Волна

откатила.   Ее   классная  подруга,  извиваясь  змеиным  телом,

мурлычет на венско-итальянском. Это культура!  Длинные  ресницы

взлетают: жгучее острие иглы в бархате глаз жалит и дрожит.

 Высокие   каблучки   пусто   постукивают  по  гулким  каменным

ступенькам. Холод в замке, вздернутые кольчуги, грубые железные

фонари    над   извивами   витых   башенных   лестниц.   Быстро

постукивающие каблучки, звонкий  и  пустой  звук.  Там,  внизу,

кто-то хочет поговорить с вашей милостью.

Она  никогда  не  сморкается.  Форма речи: малым сказать

многое.

    Выточенная и вызревшая: выточенная резцом внутрисемейных

браков, вызревшая в оранжерейной  уединенности  своего  народа.

     Молочное   зарево   над  рисовым  полем  вблизи  Верчелли.

Опущенные крылья шляпы затеняют лживую улыбку.  Тени  бегут  по

лживой  улыбке,  по  лицу,  опаленном  горячим молочным светом,

сизые, цвета сыворотки тени под скулами,  желточно-желтые  тени

на  влажном лбу, прогоркло-желчная усмешка в сощуренных глазах.

       Цветок,  что  она подарила моей дочери. Хрупкий подарок,

хрупкая дарительница, хрупкий прозрачный ребенок.

    Падуя  далеко  за морем. Покой середины пути, ночь, мрак

истории дремлет под луной на Пьяцца дель Эрбле. Город  спит.  В

подворотнях  темных  улиц  у реки - глаза распутниц вылавливают

прелюбодеев. Пять услуг за пять франков. Темная волна  чувства,

еще и еще и еще.

      Глаза  мои  во тьме не видят ничего, любовь моя. Еще. Не

надо больше. Темная любовь, темное томление.  Не  надо  больше.

Тьма.

        Темнеет.  Она идет через площадь. Серый вечер спускается

на безбрежные шалфейно-зеленые пастбища, молча разливая сумерки

на  росу.  Она следует за матерью угловато-грациозная, кобылица

ведет кобылочку. Из серых  сумерек  медленно  выплывают  тонкие

изящные  бедра,  нежная гибкая худенькая шея, изящная и точеная

головка.

      Вечер, покой, тайна... Эгей! Конюх! Эге-гей!

       Папаша  и  девочки  несутся  по склону верхом на санках:

султан  и  его  гарем.  Низко  надвинутые   шапки   и   наглухо

застегнутые  куртки,  пригревшийся  на ноге язычок ботинка туго

перетянут накрест шнурком, коротенькая юбка натянута на круглые

чашечки колен.  Белоснежная вспышка: пушинка, снежинка:

      Когда она вновь выйдет на прогулку,

      Смогу ли там ее я лицезреть!

       Выбегаю из табачной лавки и зову ее. Она останавливается

и слушает мои сбивчивые слова об уроках, часах, уроках,  часах:

и  постепенно  румянец  заливает  ее бледные щеки. Нет, нет, не

бойтесь!

       Отец мой! В самых простых поступках она необычна. Откуда

бы это? Дочь моя восторгается учителем английского языка.  Лицо

пожилого   мужчины,   красивое,   румяное,  с  длинными  белыми

бакенбардами, еврейское лицо поворачивается ко  мне,  когда  мы

вместе  спускаемся  по  горному  склону.  О! Прекрасно сказано:

обходительность,    доброта,     любознательность,     прямота,

подозрительность,     естественность,     старческая    немощь,

высокомерие,   откровенность,    воспитанность,    простодушие,

осторожность,   страстность,   сострадание:  прекрасная  смесь.

Игнатий Лойола, ну, где же ты!

      Сердце томится и тоскует. Крестный путь любви?

      Тонкие томные тайные уста: темнокровные моллюски.

       Из  ночи  и  ненастья  я смотрю туда, на холм, окутанный

туманами. Туман повис на унылых деревьях. Свет в спальне.   Она

собирается в театр.

      Призраки в зеркале... Свечи! Свечи!

      Моя милая. В полночь, после концерта, поднимаясь по улице

Сан-Микеле, ласково нашептываю эти слова.  Перестань,  Джеймси!

Не  ты  ли,  бродя по ночным дублинским улицам, страстно шептал

другое имя?

       Она  поднимает  руки,  пытаясь  застегнуть  сзади черное

кисейное платье. Она не может: нет, не может. Она молча пятится

ко  мне. Я поднимаю руки, чтобы помочь: ее руки падают. Я держу

нежные, как паутинка,  края  платья  и,  застегивая  его,  вижу

сквозь  прорезь  черной  кисеи гибкое тело в оранжевой рубашке.

Бретельки скользят по плечам, рубашка медленно падает:  гибкое,

гладкое голое тело мерцает серебристой чешуей. Рубашка скользит

по изящным из гладкого, отшлифованного серебра  ягодицам  и  по

бороздке   тускло-серебряная  тень...  Пальцы  холодные  легкие

ласковые...

       Прикосновение, прикосновение.

       Безумное,  беспомощное  слабое  дыхание.  А ты нагнись и

внемли: голос. Воробей под колесницей  Джаггернаута  взывает  к

владыке  мира.  Прошу  тебя, господин Бог, добрый господин Бог!

Прощай, большой мир!.. Ведь это же свинство.

       Огромные  банты  на  изящных  бальных  туфельках:  шпоры

изнеженной птицы.

       Дама  идет  быстро,  быстро,  быстро... Чистый воздух на

горной дороге. Хмуро просыпается Триест: хмурый солнечный  свет

на  беспорядочно теснящихся крышах, крытый коричневой черепицей

черепахоподобных;   толпы   пустых    болтунов    в    ожидании

национального  освобождения.  Красавчик  встает  с постели жены

любовника  своей  жены;  темно-синие  свирепые  глаза   хозяйки

сверкают,  она  суетится,  снует  по  дому,  сжав в руке стакан

уксусной кислоты... Чистый воздух и тишина  на  горной  дороге,

топот копыт. Юная всадница. Гедда!  Гедда Габлер!

       Торговцы  раскладывают  на  своих  алтарях  юные  плоды:

зеленовато-желтые лимоны, рубиновые вишни, поруганные персики с

оборванными листьями. Карета проезжает сквозь ряды, спицы колес

ослепительно сверкают. Дорогу! В карете ее отец со своим сыном.

У  них  глаза  совиные  и  мудрость совиная. Совиная мудрость в

глазах, они толкуют свое учение (талмуд).

        Она   считает,   что  итальянские  джентльмены  поделом

выдворили Этторе Альбини, критика "Секоло", из партера  за  то,

что  тот  не  встал, когда оркестр заиграл Королевский гимн. Об

этом говорил за ужином.  Еще  бы!  Свою  страну  любишь,  когда

знаешь,   какая   это   страна!   Она   внемлет:   дева  весьма

благоразумная.  Юбка,  приподнятая  быстрым  движением  колена;

белое  кружевокайма нижней юбки, приподнятая выше дозволенного;

тончайшая паутина чулка. Позвольте?

       Тихо  наигрываю,  напевая томную песенку Джона Дауленда.

Горечь разлуки: мне тоже горько  расставаться.  Тот  век  предо

мной.  Глаза  распахиваются из тьмы желания, затмевают зарю, их

мерцающий блеск - блеск нечистот в сточной канаве перед дворцом

слюнтяя Джеймса. Вина янтарные, замирают напевы нежных мелодий,

гордая павана, уступчивые знатные дамы в лоджиях, манящие уста,

загнившие   сифилисные   девки,  юные  жены  в  объятиях  своих

соблазнителей, тела, тела.

       В  пелене  сырого  весеннего  утра  над утренним Парижем

плывет слабый запах:  анис,  влажные  опилки,  горячий  хлебной

мякиш:  и когда я перехожу мост Сен - Мишель, синевато-стальная

вешняя вода леденит сердце мое.  Она  плещется  и  ласкается  к

острову,  на  котором  живут  люди со времени каменного века...

Ржавый мрак в огромном храме с мерзкой лепниной. Холодно, как в

то  утро:  потому  что  было холодно. Там, на ступенях главного

придела, обнаженные, словно тело Господне,  простерты  в  тихой

молитве священослужители.

       Невидимый  голос  парит,  читая  нараспев  из  Осии. Так

говорит господь: "В скорби своей они с самого утра будут искать

Меня  и  говорить:  "Пойдем и возвратимся к Господу!" Она стоит

рядом со мной, бледная и озябшая, окутанная тенями темного  как

грех нефа, тонкий локоть ее возле моей руки. Ее тело еще помнит

трепет того сырого, затянутого туманом утра, торопливые факелы,

жестокие  глаза.  Ее  душа  полна  печали, она дрожит и вот-вот

заплачет.  Не плачь по мне, о дщерь Иерусалимская!

       Я  растолковываю  Шекспира  понятливому Триесту: Гамлет,

вещаю я, который изыскано вежлив со знатными и  простолюдинами,

груб  только с Полонием. Разуверившийся идеалист, он, возможно,

видит  в  родителях  своей  возлюбленной  лишь  жалкую  попытку

природы   воспроизвести  ее  образ................

      Неужели не замечали?

      Она идет впереди меня по коридору, и медленно рассыпается

темный узел волос. Медленный водопад волос. Она  чиста  и  идет

впереди,  простая  и  гордая,  и так шла она у Данте, простая и

гордая, и так, не запятнанная кровью и  насилием,  дочь  Ченчи,

Беатриче, шла к своей смерти:

      ... Мне

      Пояс затяни и завяжи мне волосы

      В простой, обычный узел.

       Горничная  говорит, что ее пришлось немедленно отвести в

больницу, бедняжка, что она очень,  очень  страдала,  бедняжка,

это  очень  серьезно...  Я  ухожу из ее опустевшего дома. Слезы

подступают к горлу. Нет! Этого не может быть, не так сразу,  ни

слова,  ни  взгляда. Нет, нет! Мое дурацкое счастье не подведет

меня!

       Оперировали.  Нож  хирурга  проник  в  ее внутренности и

отдернулся, оставив свежую рваную рану  в  ее  животе.  Я  вижу

глубокие  темные  страдальческие  глаза,  красивые,  как  глаза

антилопы. Страшная рана! Похотливый бог!

      И снова в своем кресле у окна, счастливые слова на устах,

счастливый  смех.  Птичка  щебечет   после   бури,   счастлива,

глупенькая,  что  упорхнула  из  когтей  припадочного владыки и

жизнедавца, щебечет счастливо, щебечет и счастливо чирикает.

      Она говорит, что будь "Портрет художника" откровенен лишь

ради откровенности, она спросила бы, почему я дал  ей  прочесть

его. Конечно, вы спросили бы! Дама ученая.

       Вся  в  черном  - у телефона. Робкий смех, слезы, робкие

гаснущие слова... Поговори  с  мамой...  Цып,  цып!  Цып,  цып!

Черная  курочка-молодка  испугалась:  семенит, останавливается,

всхлипывает: где мама, дородная курица.

       Галерка  в  опере. Стены в подтеках сочатся испарениями.

Бесформенная груда тел сливается  в  симфонии  запахов:  кислая

вонь  подмышек, высосанные апельсины, затхлые притирания, едкая

моча, черное  дыхание  чесночных  ужинов,  газы,  пряные  духи,

наглый  пот  созревших  для  замужества и замужних женщин, вонь

мужчин...  Весь вечер я смотрел на нее,  всю  ночь  я  буду  ее

видеть:   высокая   прическа,  и  оливковое  овальное  лицо,  и

бесстрастные бархатные глаза.

       Зеленая  лента в волосах и вышитое зеленой нитью платье,

цвет надежды плодородия пышной травы, этих могильных волос.

      Мои мольбы: холодные гладкие камни, погружающиеся в омут.

        Эти   бледные  бесстрастные  пальцы  касались  страниц,

отвратительных и прекрасных, на которых позор мой будет  гореть

вечно.

        Бледные  бесстрастные  непорочные  пальцы.  Неужто  они

никогда не грешили?

      Тело ее не пахнет: цветок без запаха.

       Лестница.  Холодная  хрупкая  рука:  робость,  молчание:

темные, полные истомы глаза: тоска.

      Кольца серого пара над пустошью. Лицо ее, такое мертвое и

мрачное! Влажные спутанные волосы. Ее губы нежно прижимаются, я

чувствую, как она вздыхает. Поцеловала.

       Голос  мой тонет в эхе слов, как тонул в отдающихся эхом

холмах полный мудрости и тоски  голос  Предвенечного,  звавшего

Авраама.  Она  откидывается  на  подушки:  одалиска в роскошном

полумраке. Я растворяюсь в  ней:  и  душа  струит,  и  льет,  и

извергает  жидкое  и  обильное семя во влажный теплый податливо

призывный  покой  ее  женственности...  Теперь  бери  ее,   кто

хочет!..

       Выйдя из дома Ралли, я увидел ее, она подавала милостыню

слепому. Я здороваюсь, мое приветствие застает ее врасплох, она

отворачивается   и  прячет  черные  глаза  василиска.  Одно  ее

лицезрение  отравляет  смотрящего  на  нее.  Благодарю,  мессер

Брунетто, хорошо сказано.

      Подстилают мне под ноги ковры для Сына Человеческого.

       Ожидают,  когда  я войду. Она стоит в золотистом сумраке

зала, холодно, на покатые плечи накинут плед; я останавливаюсь,

ищу  взглядом,  она  холодно  кивает  мне,  проходит  вверх  по

лестнице, искоса метнув в меня ядовитый взгляд.

       Гостиная,  дешевая,  мятая  гороховая  занавеска.  Узкая

парижская комната. Только  что  здесь  лежала  парикмахерша.  Я

поцеловал  ее  чулок  и  край  темно-ржавой  пыльной  юбки. Это

другое. Она.  Гогарти пришел вчера познакомиться. На самом деле

из-за "Улисса".

      Символ совести... Значит, Ирландия? А муж? Расхаживает по

коридору в мягких туфлях или играет в шахматы с самим собой.

       Зачем нас здесь оставили? Парикмахерша только что лежала

тут, зажимая мою голову между бугристыми коленями. Символ моего

народа. Слушайте! Рухнул вечный мрак. Слушайте!

       -  Я не убежден, что подобная деятельность духа или тела

может быть названа нездоровой Она говорит. Слабый  голос  из-за

холодных звезд.  Голос мудрости. Говори. О, говори, надели меня

мудростью! Я никогда не слышал этого голоса.

        Извиваясь  змеей,  она  приближается  ко  мне  в  мятой

гостиной. Я не могу ни двигаться, ни говорить. Мне не  скрыться

от  этой  звездной  плоти. Мудрость прелюбодеяния. Нет. Я уйду.

Уйду.

       -  Джим,  милый!  Нежные  жадные  губы  целуют мою левую

подмышку:  поцелуй  проникает  в  мою  горящую   кровь.   Горю!

Съеживаюсь,  как  горящий  лист! Жало пламени вырывается из-под

моей правой подмышки.

       Звездная  змея  поцеловала меня: холодная змея в ночи. Я

погиб!

      - Нора! -

      Ян Питер Свелинк. От странного имени старого голландского

музыканта становится странной и далекой всякая красота. Я слышу

его   вариации  для  клавикордов  на  старый  мотив:  Молодость

проходит.

       В смутном тумане старых звуков появляется точечка света:

вот-вот заговорит душа. Молодость проходит. Конец настал. Этого

никогда  не  будет.  И ты это знаешь. И что? Пиши об этом, черт

тебя подери, пиши! На что же ты еще годен?

    "Почему?"

       "Потому  что  в  противном  случае  я  не  смогла бы вас

видеть".

       Скольжение-пространство-века-лиственный  водопад звезд и

убывающие  небеса  -  безмолвие  -  безнадежное   безмолвие   -

безмолвие исчезновения - в ее голосе.

      Не его, но Варраву.

       Запустение.  Голые  стены.  Стылый дневной свет. Длинный

черный рояль: мертвая музыка. Дамская шляпка,  алый  цветок  на

полях  и  зонтик,  сложенный.  Ее  герб: шлем, червлень и тупое

копье на щите, вороном.

 Посылка: любишь меня, люби мой зонтик.